В половине пятого вечера мы все еще сидели в кантине. Мы, наверное, остались бы там до переклички. Вдруг в кантину входит солдат восемьдесят девятого полка и кричит:

— Кажется, в пять часов нам позволят отлучиться из казармы.

Мы почувствовали спазму в желудке. Карты выпали у нас из рук:

«Если отпускают восемьдесят девятый, то отпустят и сорок шестой».

Мы встаем и с некоторыми предосторожностями отправляемся обратно на свой чердак. Нужно было прийти туда с видом людей, которые отлучались на какие-нибудь четверть часа.

Не стоило пускаться на такие хитрости. Во всех помещениях шла спешка. Чистились башмаки; наводился блеск на портупеи, пуговицы, бляшки; обтирались штыки. У многих были уже накинуты на спину шинели. Ребята немало изумлялись, видя, как мы неторопливо шествуем в шапочках, засунув руки в карманы.

— Вам, видно, не очень хочется отправиться на прогулку?

— Еще успеем, старина. Как надо одеваться?

— По-походному. Шинель с отвернутыми полами, краги, погоны.

— И что еще? Винтовка?

— Нет, но все должно быть по форме. Оставалось только поторопиться.

К пяти часам сотни солдат столпились у караулки, как бараны у заставы.

Я не мог бы сказать вам, куда я пошел и что я делал. Помню, что расстался с товарищем около шести часов и в семь уже входил к себе, где застал своих за столом. Но в моей памяти отчетливо запечатлелись чувства, которые я испытал.

Сначала я был в обществе приятеля. Узенькая торговая улица, старые дома, лавочки; кабатчики, угольщики, фруктовщики, сапожники; мирное племя овернцев и лимузинцев; люди, сидящие у дверей или в глубине ларька; посередине улицы — прохожие.

Я вижу, как мы идем по мостовой в форменном кепи, в погонах; в грязной походной шинели с отвернутыми полами; в панталонах защитного цвета и в крагах, выглядевших совсем как сапоги.