Мы были ошеломлены, уничтожены. Такого зрелища мы никак не ожидали.

Тут была наготове целая армия со сверкающим оружием под шестичасовым утренним солнцем тридцатого апреля.

На горизонте виднелись уже задымившие трубы парижских заводов, которые завтра дымиться не будут.

По небу быстро проносились облака.

Мы были у самых подступов к Парижу; молча, исподтишка мы подкрались к нему. А он и не подозревал об этом.

Вы не можете себе представить, какое огромное впечатление произвело это на нас. Я был страшно счастлив и в то же время испытывал тоску. Я сгорал от нетерпения и готов был лишиться чувств. Всем телом своим я был пьян, и весь был наполнен нервным возбуждением. Предметы множились и увеличивались в моих глазах. Донесшееся издалека завывание сирены заставило меня щелкнуть зубами. Не думаю, чтобы мне было холодно.

Но вот на этом огромном пространстве начинаются передвижения. Вдали виднеются эсадроны, садящиеся в седло и трогающиеся. Все кирасы, расположенные перед горою угля, разом поднимаются на один метр.

Пехота разобрала винтовки. Перед нашим батальоном было обширное пустое пространство. На середину его выходит наша музыкантская команда — барабанщики и горнисты; затем появляются три другие команды; и вот оркестр в полном составе.

— Оркестр сорок шестого полка, — раздались голоса.

— Не собираются ли задать нам концерт в этакую рань?

Построившись, все музыканты нашего полка начинают маршировать влево.

— Тс! Они покидают нас! Куда это они?

Тем временем со всех сторон появляются оркестры других полков; из-за каждого тюка вылезал тромбон; можно было подумать, что каждый боченок превращается в барабан. Они строятся в колонну. Вы представляете себе картину, сидя здесь? Оркестры четырех или пяти полков, один за другим. Мы смотрели во все глаза, как вдруг раздалась команда: